ГЛАВА I


В юношеские годы, когда человек особенно восприимчив, я как-то получил от отца совет, надолго запавший мне в память.

– Если тебе вдруг захочется осудить кого то, – сказал он, – вспомни, что не все люди на свете обладают теми преимуществами, которыми обладал ты.

К этому он ничего не добавил, но мы с ним всегда прекрасно понимали друг друга без лишних слов, и мне было ясно, что думал он гораздо больше, чем сказал. Вот откуда взялась у меня привычка к сдержанности в суждениях – привычка, которая часто служила мне ключом к самым сложным натурам и еще чаще делала меня жертвой матерых надоед. Нездоровый ум всегда сразу чует эту сдержанность, если она проявляется в обыкновенном, нормальном человеке, и спешит за нее уцепиться; еще в колледже меня незаслуженно обвиняли в политиканстве, потому что самые нелюдимые и замкнутые студенты поверяли мне свои тайные горе ста. Я вовсе не искал подобного доверия – сколько раз, заметив некоторые симптомы, предвещающие очередное интимное признание, я принимался сонно зевать, спешил уткнуться в книгу или напускал на себя задорно-легкомысленный тон; ведь интимные признания молодых людей, по крайней мере та словесная форма, в которую они облечены, представляют собой, как правило, плагиат и к тому же страдают явными недомолвками. Сдержанность в суждениях – залог неиссякаемой надежды. Я до сих пор опасаюсь упустить что-то, если позабуду, что (как не без снобизм? говорил мой отец и не без снобизма повторяю за ним я) чутье к основным нравственным ценностям отпущено природой не всем в одинаковой мере.

А теперь, похвалившись своей терпимостью, я должен сознаться, что эта терпимость имеет пределы. Поведение человека может иметь под собой разную почву – твердый гранит или вязкую трясину; но в какой-то момент мне становится наплевать, какая там под ним почва. Когда я прошлой осенью вернулся из Нью-Йорка, мне хотелось, чтобы весь мир был морально затянут в мундир и держался по стойке «смирно». Я больше не стремился к увлекательным вылазкам с привилегией заглядывать в человеческие души. Только для Гэтсби, человека, чьим именем названа эта книга, я делал исключение, – Гэтсби, казалось, воплощавшего собой все, что я искренне презирал и презираю. Если мерить личность ее умением себя проявлять, то в этом человеке было поистине нечто великолепное, какая-то повышенная чувствительность ко всем посулам жизни, словно он был частью одного из тех сложных приборов, которые регистрируют подземные толчки где-то за десятки тысяч миль. Эта способность к мгновенному отклику не имела ничего общего с дряблой впечатлительностью, пышно именуемой «артистическим темпераментом», – это был редкостный дар надежды, романтический запал, какого я ни в ком больше не встречал и, наверно, не встречу. Нет, Гэтсби себя оправдал под конец; не он, а то, что над ним тяготело, та ядовитая пыль, что вздымалась вокруг его мечты, – вот что заставило меня на время утратить всякий интерес к людским скоротечным печалям и радостям впопыхах.

Страницы: (99) : 123456789101112131415 ...  >> 

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

... Не знаю, чего он искал там -- счастья, свободы или
просто праздности, -- но знаю, что он нашел. В этом уголке земли, столь
притягательном для чувств, он жил чисто духовной жизнью. Дело в том, что на
Капри все дышит историей, и над ним вечно витает загадочная тень императора
Тиберия. Из своих окон, выходивших на Неаполитанский залив, Мэйхью видел
благородные очертания Везувия, меняющего цвет с каждой переменой освещения,
и сотни мест, напоминающих о римлянах и греках. Прошлое завладело его
мыслями. Все, что он видел здесь впервые -- потому что он никогда раньше не
бывал за границей, -- волновало его и будило творческое воображение. Мэйхью
был человек действия. Вскоре он решил написать исторический труд. Некоторое
время он выбирал тему и наконец остановился на втором столетии Римской
империи. Эпоха эта была мало изучена и, как ему казалось, выдвигала
проблемы, сходные с современными.
Он начал собирать книги и вскоре стал обладателем огромной библиотеки.
За годы своей адвокатской деятельности Мэйхью научился читать быстро. Он
принялся за дело.
Вначале он часто проводил вечера в обществе художников и писателей в
маленькой таверне на площади, но потом отдалился от них, увлеченный работой.
Он успел полюбить купание в этом тихом, теплом море и далекие прогулки среди
кудрявых виноградников, но мало-помалу, жалея время, отказался и от
прогулок, и от моря. Он работал больше и усерднее, чем когда-либо в
Детройте. Начинал в полдень и работал весь день и всю ночь, пока гудок
парохода, который каждое утро ходит с Капри в Неаполь, не давал ему знать,
что уже пять часов и пора ложиться.
Тема постепенно раскрывалась перед ним во всем своем объеме и
значительности, и мысленно он уже видел труд, который поставит его в один
ряд с великими историками прошлого. С годами он все больше сторонился людей.
Его можно было выманить из дому, только соблазнив возможностью сыграть
партию в шахматы или с кем-нибудь поспорить. Его увлекали поединки
интеллектов. Он был теперь широко начитан, и не только в области истории, но
и в философии, и в естественных науках; он был искусный полемист -- быстрый,
логичный, язвительный...

Уильям Сомерсет Моэм (William Somerset Maugham)
«Мэйхью»

Биография

Произведения

Статьи

Галерея

Краткие содержания

Гостевая