- Хорошо, не буду.
- Поцелуй меня еще, - вырвалось у него, но Нэнси перевернула страницу и
радостно показывала ему фотографию.
- Вот ты, - воскликнула она. - Смотри!
Он поглядел. Маленький мальчик в коротких штанишках стоит на пристани,
позади него видна парусная лодка.
- Я помню тот день, когда тебя снимали. - Она с торжеством рассмеялась.
- Снимала Китти, а я потом стащила у нее карточку.
Первую минуту Дональд не узнавал себя на фотографии, потом пригляделся
и окончательно убедился, что это не он.
- Это не я, - сказал он.
- Нет, ты. Мы ездили в Фронтенак, вспомни, в то самое лето, когда мы...
ну, когда мы лазили в пещеру.
- Какую пещеру? Я был в Фронтенаке всего три дня. - Он склонился к
слегка пожелтевшей фотографии. - Нет, это не я. Это Дональд Бауэрс. Мы
были немного похожи.
Теперь она глядела на него во все глаза, откинувшись назад, как-то
сразу отдалившись.
- Но ты и есть Дональд Бауэрс! - воскликнула она. Ее голос звучал
громче. - Хотя нет. Ты Дональд Плант.
- Я так и сказал, когда звонил.
Она вскочила, ее лицо исказилось.
- Плант! Бауэрс! Что я, с ума сошла? Или это виски? Я немного выпила
перед тем, как ты приехал. Стойка! Что я тебе наговорила?
Он переворачивал страницу альбома, стараясь сохранить невозмутимость
индейца.
- Ничего особенного, - сказал он. Перед его глазами снова и снова
мелькали картины, в которых не было его: Фронтенак - пещера - Дональд
Бауэрс. - Все-таки это ты меня бросила!
Нэнси говорила с другого конца комнаты.
- Никому об этом не рассказывай, - сказала она. - Пойдут слухи.
- А рассказывать-то и не о чем, - неуверенно ответил он. И подумал: "А
ведь она и правда была испорченная девчонка".
Его вдруг охватила жгучая бешеная ревность к маленькому Дональду
Бауэрсу - его, который навсегда покончил с ревностью. В пять шагов он
оказался рядом с ней, и словно не было ни этих двадцати лет, ни Уолтера
Гиффорда.
- Поцелуй меня еще, Нэнси, - сказал он и встал на одно колено возле ее
кресла, положив ей руку на плечо. Но Нэнси отпрянула.
- Вы опоздаете на самолет.
- Ерунда. Я могу полететь на другом. Какая разница!
- Пожалуйста, уходите, - холодно сказала она. - И постарайтесь понять,
каково мне сейчас.
- Неужели вы совсем меня не помните, - вскричал он, - неужели забыли
Дональда Планта!
- Помню. Вас я тоже помню... Но все это было так давно. - У нее снова
стал чужой голос. - Такси вызовите по номеру Крествуд, восемьдесят четыре
восемьдесят четыре.
На пути в аэропорт Дональд все время покачивал головой. Он уже пришел в
себя, но не мог до конца понять, что произошло. Только когда самолет,
взревев, устремился в черное небо и они, оторвавшись от земли, сами стали
маленькой планетой, отрезанной от остального мира, он подумал, что этот
случай чем-то напоминает их полет Пять ослепительных минут он жил, как
безумный, сразу в двух мирах. Неразделимо и безнадежно смешались в нем
двенадцатилетний мальчик и тридцатидвухлетний мужчина.
А еще он многое потерял за эти часы между рейсами, но вторую половину
жизни человек постоянно что-то теряет, а потому, вероятно, это было не так
уж важно.

1941

Страницы: (4) : 1234

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

... Язык повседневный,
обиходный - вот его орудие; пусть в нем попадаются фразы, краски которых
потускнели от чересчур обыденного употребления; "это, - говорит Монтень, -
ничуть не притупляет их вкуса для человека с острым нюхом", а у него нюх
острый, поскольку он поэт в той же мере, что и философ.
Конкретное и выразительное народное слово ему всегда больше по вкусу,
чем слово ученое, и лучше всего он выражает свою мысль образами. К
примеру, когда он хочет сказать, что настоящий врач должен был бы сам
переболеть всеми болезнями, чтобы правильно судить о них: "Такому врачу я
бы доверился, ибо все прочие, руководя нами, уподобляются тому человеку,
который рисует моря, корабли, гавани, сидя за своим столом и в полной
безопасности водя перед собой взад и вперед игрушечный кораблик... Они
описывают наши болезни, как городской глашатай, выкрикивающий приметы
сбежавшей лошади или собаки: такой-то масти шерсть, такой-то рост,
такие-то уши, - покажите им настоящего" больного, и они не распознают
болезни..." Сам он говорит только о том, что видел или прочел.
Монтень несколько кокетничает, отказываясь быть моралистом, который
пишет ученые труды. Он тешится длиннотами, отклонениями, "прыжками и
всякого рода курбетами", анекдотами, нередко весьма далекими от сюжета,
как, например, в главе "О хромых", где хромцы и хромоножки появляются лишь
в самом конце, да и то только в связи с их особым пылом в любовных утехах.
Поначалу его книга была книгой неутомимого читателя греческих и латинских
авторов, извлечения из которых он классифицировал по их сюжетам. Словом,
это была огромная картотека, снабженная комментарием. Но чем дальше, тем
явственнее он обнаруживал, что самое живое удовольствие он получает от
писания, когда извлекает наблюдения из глубин своего "я". Первая книга
"Опытов" многим обязана Плутарху, Сенеке и другим прославленным
мыслителям: вторая и третья, хотя они и нашпигованы цитатами, обязаны
лучшими страницами только самому Монтеню.
Что же он был за человек?..

Андре Моруа (Andre Maurois)
«Литературные портреты»

Биография

Произведения

Статьи

Галерея

Краткие содержания

Гостевая