 |
|
От этого ученого развлечения его отвлекли звуки как бы напева. Он поглядел через зарешеченный балкон – внизу, в маленьком нем..
Луис Борхес (Luis Borges)
«Поиски Аверроэса»
Башмачники требовали, чтобы к ним относились, как к мелкопоместным дворянам, как к идальго, а портные величали друг друга длинными титулами...
Лион Фейхтвангер (Lion Feuchtwanger)
«Гойя, или Тяжкий путь познания»
А в результате я сам узнаю о ней от этих любопытствующих больше, чем из рассказов отца, который был скуп на слова...
Ганс Эрих Носсак (Hans Erich Nossack)
«Кассандра»
Смотрите также:
История жизни.Фицджеральд Фрэнсис Скотт
Фрэнсис Скотт Фицджераль.Ночь нежна
Вы читаете «Крушение», страница 1 (прочитано 0%)
«The love of the last tycoon», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Алмаз величиной с отель Риц», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Алмазная гора», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Бурный рейс», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«В вашем возрасте», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Волосы Вероники», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Долгое ожидание», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Зимние мечты», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Пер. - А.Зверев.
Эссе
Бесспорно, вся жизнь - это процесс постепенного распада, но те удары
жизни, которые становятся драматической кульминацией процесса, страшные,
неожиданные удары, наносимые извне (или так кажется, что извне), - те, о
которых помнишь, те, на которые сваливаешь все неудачи, те, на которые
сетуешь друзьям в минуты душевной слабости, - такие удары и их последствия
осознаются не сразу. Бывают и другие удары, изнутри, и их ощущаешь только
тогда, когда ничего уже нельзя поправить, когда ты вдруг постигаешь с
непреложностью, что в каком-то смысле прежнего тебя не стало. Распад
первого рода представляется быстрым, а второй идет почти незаметно, но
осознаешь его потом как нечто внезапное.
Прежде чем приняться за мою краткую повесть, я хотел бы высказать
наблюдение общего характера: подлинная культура духа проверяется
способностью одновременно удерживать в сознании две прямо противоположные
идеи и при этом не терять другой способности - действовать. Ну, скажем,
необходимо понимать, что положение безнадежно, и вместе с тем не
отступаться от решимости его изменить. Эта философия подошла мне в ранние
годы моей взрослой жизни, когда я видел, как реальностью становятся вещи
невероятные, неправдоподобные, порою "немыслимые". Если ты на что-то
годен, ты должен подчинить своей воле течение жизни. Если ты не обделен ни
умом, ни старательностью, то, как бы ни сочеталось в тебе то и другое,
течение жизни покорится тебе легко. И казалось, как это романтично - быть
преуспевающим литератором; тебе не мечтать о славе, в которой купаются
кинозвезды, но зато уж та известность, какой ты добился, останется
надолго; тебе не мечтать о силе, которой обладают люди последовательных
политических или религиозных убеждений, но зато уж ты, конечно, куда более
независим. Понятно, удовлетворенности тем, чего ты достиг в тобою
избранном ремесле, не испытать никогда, но я лично не променял бы это
ремесло ни на какое другое.
Двадцатые годы шли к концу, асам я уже подобрался к тридцати, и
мало-помалу чувство обиды, которое я с юности испытывал по двум причинам -
потому что я оказался слишком щупл (или слишком неумел), чтобы играть в
футбольной команде нашего колледжа, и потому что во время войны так и не
попал на фронт, в Европу, - переплавилось в ребяческие мечты о каких-то
героических свершениях, убаюкивавшие меня в беспокойные ночи. Серьезные
вопросы, которые возникали передо мной в повседневной жизни, как будто
начали разрешаться, и, поскольку из-за них было много хлопот, не
оставалось сил думать над проблемами более общими.
Десять лет назад жизнь, по сути, была для меня делом сугубо личным.
Тем временем:
... Мы все оставляли записки, в то утро. Еще до рассвета. Спускались на цыпочках по темным лестницам, каждый со своим чемоданом, потом проходили крадучись по темным улицам в компании только мусорных машин. Мы уже не увидели, как встало солнце. Рядом с Товарищем Злыдней сидит Граф Клеветник. Что то пишет в маленьком блокноте. Его взгляд мечется между нею и ручкой. Товарищ Злыдня заглядывает в блокнот и говорит: — Глаза у меня зеленые, а не карие, и это мой естественный цвет волос, золотисто каштановый. Она наблюдает за тем, как он пишет зеленые, а потом говорит: — И еще у меня татуировка на заднице, маленькая красная роза. — Ее взгляд останавливается на серебристом диктофоне, что торчит у него из нагрудного кармана, на выпуклой сеточке микрофона, и она говорит: — Не пиши крашеные. Женщины не красят волосы, а подкрашивают или подцвечивают. Рядом с ними сидит мистер Уиттиер. Его дрожащие, в старческих пятнах руки вцепились в хромированный каркас инвалидной коляски. Рядом с ним — миссис Кларк, со своим необъятным бюстом, который почти что лежит у нее на коленях. Глядя на них, Товарищ Злыдня наклоняется к серому фланелевому рукаву Графа Клеветника. Она говорит: — Чисто декоративные, надо думать. Безо всякой питательной ценности… Это был день, когда мы пропустили наш последний рассвет. На следующей темной улице, где на углу стоит ждет сестра Виджиланте, она приподнимает руку с массивными черными часами и говорит: — Мы договаривались на 4:35. — Она стучит пальцем по циферблату. — А сейчас уже 4:39… У Сестры Виджиланте с собой портфель из искусственной кожи, с ручкой ремешком и защелкой на клапане, чтобы защитить Библию, что внутри. Специальная сумка, чтобы таскать с собой Слово Божье. По всему городу, мы ждали автобуса. На углах улиц или на автобусных остановках. Ждали, пока, не подъедет Святой Без Кишок. Мистер Уиттиер сидел впереди, вместе с миссис Кларк. Граф Клеветник. Товарищ Злыдня и Сестра Виджиланте. Святой Без Кишок тянет рычаг, дверь открывается, и на обочине стоит маленькая Мисс Апчхи. Рукава ее свитера оттопырены снизу из за запиханных внутрь грязных салфеток. Она поднимает свой чемодан, и он громко трещит, как попкорн в микроволновке. С каждым ее шагом по лестнице чемодан громко трещит, как далекая пулеметная очередь, и Мисс Апчхи смотрит на нас и говорит: — Мои таблетки...